Мищенко С.Н.

С. Есенин. Лирика.

«Гой ты, Русь, моя родная…», «Клен ты мой опавший, клен заледенелый…»,
«Низкий дом с голубыми ставнями», «Запели тесаные дроги…», «Песнь о собаке», «Поет зима - аукает», «Край любимый! Сердцу снятся…», «Не бродить, не мять в кустах багряных…», «Я покинул родимый дом…», «Отговорила роща золотая…», «Спит ковыль. Равнина дорогая…», «Я иду долиной. На затылке кепи…», «Письмо матери».

Особенности художественного мира Есенина.

Особенность художественного мира Есенина в одушевлённости в нём всего сущего: люди, животные, растения, планеты и предметы – дети единой матери Природы. Вот почему основной его художественный приём – олицетворения различных типов: оживление всего неживого – и обратный олицетворению приём – наделение образа человека природными характеристиками. Очеловечивать окружающий мир умеют все поэты, этот прием называется олицетворением. А Есенин ощущал себя деревом, травой, месяцем. Это уникальное явление в поэзии, исследователи этот новаторский прием назвали «олицетворение наоборот». Только Есенин мог сказать:

Облетает моя голова,

Куст волос золотых вянет…

Есенин даже шутил над своей фамилией: «Во мне живут осень и ясень».

Образ Родины в лирике.

Ранние стихи: «Гой ты Русь, моя родная…», «Чую радуницу Божью…», «О красном вечере задумалась дорога…», «Запели тёсаные дроги…»., «Берёза».

Из зрелой лирики - «Низкий дом с голубыми ставнями…», «Отговорила роща золотая…», «Спит ковыль, равнина дорогая…», «Несказанное, синее, нежное…», «Неуютная жидкая лунность…».

В теме родины, наверное, стоит остановиться на конфликте “Русь уходящая - Русь советская”, и в этом случае уместны «Сорокоуст», «Возвращение на родину».

«Моя лирика жива одной большой любовью к родине. Чувство родины – основное в моём творчестве»,- писал С. Есенин.

В этом чувстве слилось всё самое дорогое для него: родня земля, жизнь страны, любовь к матери, к «братьям нашим меньшим». Эта тема сквозная в творчестве поэта. Её развитие связано с меняющимся мироощущением поэта, с теми историческими, политическими, социальными процессами, которые происходили в стране.

С.Есенин – единственный среди русских великих лириков поэт, в творчестве которого невозможно выделить стихи о Родине в особый раздел. Всё, написанное им, проникнуто «чувством родины».

В ранних стихах Есенина (1910-1914г.г.) Русь – «голубая», крестьянская, народная, «страна берёзового ситца». Поэт благословляет всё живое, ключевые слова – «люблю» и «верую». На душе у лирического героя «светло». «Край любимый! Сердцу снятся…» Здесь Есенин по-христиански смиренно принимает жизнь, продолжая пушкинские традиции. Уже в это время он создал метафорический язык. Метафора призвана подчеркнуть единство всего живого на земле, поэтому у него «сердцу снятся
скирды солнца», «вызванивают в четки ивы», «курит облаком болото».

Синий, небесный, цвет, традиционно ассоциировавшийся в художественном сознании с Богородицей, стал главным в есенинском образе деревни.

«Запели тесаные дроги…»

Запели тесаные дроги,

Бегут равнины и кусты.

Опять часовни на дороге

И поминальные кресты.

Опять я теплой грустью болен

От овсяного ветерка.

И на известку колоколен

Невольно крестится рука.

В стихотворении "Запели тесаные дроги..." выразилось интимное и религиозное чувство поэта. В первой строфе упомянуты часовни, кресты; "И на известку колоколен / Невольно крестится рука", - читаем мы во второй строфе и видим далее, как вся страна обретает храмовое, гармоничное начало, и уже степи звенят "молитвословным ковылем» (метафорический эпитет). Художественный мир в этом стихотворении динамичен. Всё в постоянном движении: дроги запели, равнины и кусты бегут, степи звенят, синь опрокинулась.

О красном вечере задумалась дорога,

Кусты рябин туманней глубины.

Изба-старуха челюстью порога

Жует пахучий мякиш тишины.

Осенний холод ласково и кротко

Крадется мглой к овсяному двору;

Сквозь синь стекла желтоволосый отрок

Лучит глаза на галочью игру.

Обняв трубу, сверкает по повети

Зола зеленая из розовой печи.

Кого-то нет, и тонкогубый ветер

О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи.

Кому-то пятками уже не мять по рощам

Щербленый лист и золото травы.

Тягучий вздох, ныряя звоном тощим,

Целует клюв нахохленной совы.

Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,

Дорога белая узорит скользкий ров...

И нежно охает ячменная солома,

Свисая с губ кивающих коров.

Дорога, рябины, изба, печь, рощи, трава, солома - всё это принадлежит или крестьянскому быту, или сельскому пейзажу.

Стихотворение о гибели «голубой» Руси он назвал «Сорокоуст» - словом, обозначающим поминальную службу по умершему в течение сорока дней после смерти. Тема трагического противостояния «железному веку» решается иносказательно. Здесь город – железное чудовище – губит природу – «красногривого жеребёнка».

Видели ли вы,

Как бежит по степям,

В туманах озерных кроясь,

Железной ноздрей храпя,

На лапах чугунных поезд?

По большой траве,

Как на празднике отчаянных гонок,

Тонкие ноги закидывая к голове,

Скачет красногривый жеребенок?

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница?

«Сорокоуст».

В 1920 году он пишет «Сорокоуст», в котором заявляет о своем неприятии машины и города.

Стихотворение открывается предчувствием надвигающейся на деревню катастрофы, которая «тянет к глоткам равнин пятерню».Природа очень тонко чувствует приближение катастрофы: это и мельница, и бык. Образ врага в первой части стихотворения не конкретизируется, но Есенин указывает на главные его признаки. Это железное существо, а значит, холодное, бездушное, искусственное, чуждое природе.

Во второй части стихотворения образ врага разрастается. Это уже некто, кто всё крушит и ломит, несёт в деревню погибельную болезнь под названием «стальная лихорадка». Поэт резко противопоставляет «железным» качествам врага незащищённость старой деревни, дорогой и милой сердцу

В третьей части стихотворения этот конфликт представлен как поединок жеребёнка и чугунного поезда, догнать которого пытается бедное животное. Поэтические строки пронизаны горькой болью лирического героя, который понимает бессмысленность поступка животного. Поэт передаёт резко меняющуюся на его глазах картину мира, смещение ценностей, когда за убитых животных покупают железного монстра:

И за тысячи пудов конской кожи и мяса

Покупают теперь паровоз.

Возникающий в этих строках мотив насилия над природой получает своё развитие в четвёртой части стихотворения через мотив смерти:

Головой размозжась о плетень,

Облилась кровью ягод рябина.

Гибель русской деревни передаётся через мелодии русской гармоники.

Сначала гармоника жалостно плачет, затем «тужиль» предстаёт уже как неотрывное качество русской гармоники. Лирический герой этого стихотворения «несёт в себе всю грандиозную боль и горечь, переживая гибель старой деревни и народной культуры

«Русь уходящая». В 1924 г. поэт предпринял попытку вписаться в "коммуной вздыбленную Русь". Он написал "Русь уходящую", в которой признал победу новой России.

«Неуютная жидкая лунность…»

Неуютная жидкая лунность

И тоска бесконечных равнин,-

Вот что видел я в резвую юность,

Что, любя, проклинал не один.

По дорогам усохшие вербы

И тележная песня колес...

Ни за что не хотел я теперь бы,

Чтоб мне слушать ее привелось.

Равнодушен я стал к лачугам,

И очажный огонь мне не мил,

Даже яблонь весеннюю вьюгу

Я за бедность полей разлюбил.

Мне теперь по душе иное.

И в чахоточном свете луны

Через каменное и стальное

Вижу мощь я родной стороны.

Полевая Россия! Довольно

Волочиться сохой по полям!

Нищету твою видеть больно

И березам и тополям.

Я не знаю, что будет со мною...

Может, в новую жизнь не гожусь,

Но и все же хочу я стальною

Видеть бедную, нищую Русь

И, внимая моторному лаю

В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,

Ни за что я теперь не желаю

Слушать песню тележных колес.1925

«Спит ковыль. Равнина дорогая …»Изба - это центр бытия, где протекает год за годом, сменяясь и обновляясь, естественная и размеренная человеческая жизнь, составляющая часть природы. Вокруг избы существует таинственный, чужой, полный опасностей внешний мир. Он слышен и надвигается со всех сторон: “осенний холод… крадётся…”, сгущается “хмарь”, “тонкогубый ветер… о ком-то шепчет…”, слышатся “тягучие вздохи” совы. Дом символизирует самое родное место на земле, с которым у каждого человека связано понятие “родина”; наконец, деревенский дом, “золотая бревенчатая изба”, занимает центральное место в поэтической вселенной Есенина и имеет важное символическое значение.

Лирика С.А. Есенина

Сергей Есенин жил и творил на рубеже двух эпох - старой и новой. Известное изречение о том, что если мир раскалывается пополам, то трещина проходит через сердце поэта, - целиком можно отнести к Есенину. Отсюда тот драматизм чувств, которым наполнена его лирика, его искренние скорбные самопризнания:

Я человек не новый, что скрывать.

Остался в прошлом я одной ногою.

Стремясь догнать стальную рать,

скольжу и падаю другою.

Сложным и трудным был путь поэта к новой жизни. Уже в раннем периоде творчества становится очевид­ной самая сильная сторона поэтического дарования Есе­нина - его умение рисовать картины русской природы. Сила лирики поэта заключается в том, что в ней чувство любви к Родине выражается не отвлеченно, а конкретно, в зримых образах, через картины родного пейзажа. Картины часто не радуют глаза («Край ты мой заброшенный, край ты мой, пустырь...») (1914), но тем сильнее любовь к обездоленной Родине. Она приобретает особенную силу с началом первой мировой войны - в эту «годину невзгод» («Русь») (1914). Но Есенин видит и яркие краски русской природы: во многих его стихах о России играют и перели­вают радостные тона - голубые, лазоревые, малиновые...

Пейзажи Есенина - не безлюдные картины, в них всегда «вкраплен» человек - сам поэт, влюбленный в родимый край.

Изображение человека в тесном общении с природой дополняется особой любовью поэта ко всему живому - зверям, птицам домашним животным («Корова», «Песнь о собаке» и др.).

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Есенин чувствует себя настолько привязанным к про­шлому деревни, что необходимость расстаться с ним вос­принимает как собственную обреченность. Эта мрачная тема порождает упадок душевных сил и пессимистические настроения: все чаще в его стихах появляется слово «рок», ему мерещится «роковая беда», он пишет об участи поэта - «роковая на нем печать».

Эти настроения отразились в цикле стихотворений «Москва кабацкая» (1924). Здесь мы застаем поэта в состо­янии крайнего упадка сил. Отчаяние, безразличие к жизни, попытка забыться в пьяном угаре - основные мотивы этого цикла.

Но Есенин нашел в себе силы выйти из этого тупика. В этом была его большая заслуга перед самим собой и перед новым временем. Позже он скажет одному из своих друзей: «Слушай! А ведь я все-таки ушел из «Москвы кабацкой». Ушел! Здорово трудно было». А в одном из стихотворений он еще раз подтвердит эту мысль:

Улеглась моя былая рана,

Пьяный бред не гложет сердце мне...

Трагизм прощания Есенина с прошлым оставил дра­матические следы в его творчестве. Но прошлое не погло­тило поэта, живая современность оказалась намного силь­нее.

В творческом развитии Есенина известную роль сыг­рала его заграничная поездка.

Европа и Америка произвели удручающее впечатление на поэта. В одном из писем он писал: «Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства... В страшной моде Господин доллар, а не искусство... самое высшее - мюзик-холл». «Там, из Москвы, нам казалось, что Евро­па - это самый обширнейший рынок распространения наших идей в поэзии, а теперь отсюда вижу: боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет еще такой страны и быть не может».

Стараясь оторваться от мрачных дум, Есенин соверша­ет поездки на Кавказ (Баку, Батум, Тифлис). Поездки эти имели для него огромное значение: они вносили душевное успокоение, давали возможность сосредоточиться, созда­вали благоприятную обстановку для творчества. Там он создал замечательный цикл лирических стихотворений «Персидские мотивы» (1924-1925).

Есенин неоднократно собирался в Персию, но ему так и не удалось побывать там. В «Персидских мотивах» отра­зились кавказские впечатления и впечатления от Средней Азии, где он провел некоторое время. Кроме того, поэт был хорошо знаком с творчеством средневековых персидских лириков (Омар Хайям, Саади и др.). В своих стихотворе­ниях поэт передает реальную атмосферу Востока, поэтизи­рует чувство любви

Тяга к размышлениям о жизни, о себе самом начинает занимать преимущественное положение в лирике Есенина в 1925 году. Он создает немало произведений, которые принято называть философской лирикой. В этом году Есенину исполнилось 30 лет. Он считал этот возраст зна­чительным для лирического поэта, переломным, предъяв­ляющим высокие требования к человеку.

В стихотворении «Мой путь» (1925) он подводит итоги прожитого: вспоминает события в стране, свою молодость, говорит о новом взгляде на жизнь, мечтает о том, «чтоб говорливая душа уже по-зрелому запела».

Поэт стремится глубже разобраться в том, «что случи­лось, что сталось в стране» («Несказанное, синее, неж­ное...») (1925). Он хочет жить, как и другие люди, «под веселой ношею труда», не отделяет себя от этих людей («Каждый труд благослови, удача...» (1925), «Я иду доли­ной...» (1925)). Не без сожаления поэт прощается со своей бурной молодостью, но в то же время хорошо понимает необходимость более зрелого отношения к жизни, более высокой требовательности к себе. Он во многом критичес­ки оценивает свое прошлое, учитывает опыт прожитого, задумывается над будущим («Спит ковыль, равнина доро­гая...» (1925)). Поэт говорит о своей привязанности к жизни, радуется ей, чувствуя себя возрожденным: «Радуясь, свирепствуя и мучась, хорошо живется на Руси», «Мне все равно эта жизнь полюбилась. Так полюбилась, как будто вначале», «Снова я ожил и снова надеюсь, так же, как в детстве, на лучший удел». Есенин испытывает прилив свежих сил, новый творческий подъем.

Да, прошлое тяготело над поэтом, он сам признавался: «Остался в прошлом я одной ногою». Но в его творчестве есть и другое, главное - его страстное стремление понять новое время. Какой бы противоречивой ни была поэзия Есенина, невозможно отрицать тот факт, что глубокая вера поэта в настоящее и будущее России составляет основу его творчества.

Но та жизнь, которую он вел в течение десяти лет, оставила тяжелый след. Эти годы были перегружены слиш­ком быстрой сменой событий, впечатлений, настроений. Необыкновенная впечатлительность поэта углубляла пос­ледствия этого: часто случайные обстоятельства толкали его на необдуманные поступки и решения. Но Есенин еще пытается справиться с собой, переезжает в Ленинград, взяв с собой рукописи, ищет комнату, чтобы обосноваться в этом городе, где началась его литературная слава. Но в ночь с 27 на 28 декабря 1925 года Есенина не стало.

Сергей Есенин прожил всего тридцать лет, но его творческое наследие содержит большое художественное богатство. В основе лирики Есенина лежит русская народ­ная поэзия. Поэт постоянно обращается к русской приро­де, когда высказывает самые сокровенные мысли о себе, о своем месте в жизни, о своем прошлом, настоящем и будущем. «На душе лимонный свет заката и сирени шелест голубой», - писал Есенин в минуты успокоения. «Скоро мне без листвы холодеть», «Языком залижет непогода про­житой мой путь», - говорил он в час горьких раздумий. Изображение собственных переживаний через картины русской природы естественно приводило к тому, что мы называем очеловечиванием природы: «Отговорила роща золотая березовым веселым языком», «Спит черемуха в белой накидке», «Где-то на поляне клен танцует пьяный», «Зеленокосая, в юбчонке белой стоит береза над прудом...» Такой принцип изображения приближает природу к чело­веку, заставляет особенно полюбить ее.

У русской природы Есенин позаимствовал и многие краски своей поэзии. Он не просто копирует из, каждая краска имеет свой смысл и содержание.

Синий и голубой - эти цвета наиболее часто встреча­ются в русской природе, это - цвет неба и воды. В поэзии Есенина синий цвет символизирует покой и тишину, душевное равновесие человека: «Несказанное, синее, неж­ное...», «Тих мой край после бурь, после гроз». Голубой цвет передает радостное ощущение простора и свободы: «голу­бое поле», «голубые двери дня», «голубая звезда», «голубая Русь...»

«Алый цвет мил на весь свет», - гласит народная поговорка. Этот любимый Есениным цвет всегда обозна­чает в его поэзии девственную чистоту, незапятнанность и непорочность чувства («Выткался на озере алый свет зари...»). Розовый цвет символизирует юность, «свежую розовость щек», «помыслы розовых дней...» Незабываем «розовый конь» Есенина.

Эти краски-символы характерны для поэта-романти­ка, который использует цвета не столько в прямом, сколько в условном значении. В цветовом отображении мыслей и чувств кроется одна из причин эмоционального воздейст­вия лирики Есенина.

«Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к Родине. Чувство Родины - основное в моем творчест­ве», - говорил Есенин. Эта любовь и эти чувства ярко запечатлелись не только в содержании его лирики, но и в самой его поэтике, связанной с поэтикой народа.

Небывалая искренность тона, редкий дар непосредст­венного видения мира, способность смотреть на явления и вещи непредвзятым взглядом, неожиданно извлекать кра­соту и радость из предметов, давно стершихся бытом, особое умение выражать чувства человека, и простые, и сложные, - вот что характеризует Есенина-поэта.

О красном вечере задумалась дорога,
Кусты рябин туманней глубины.
Изба-старуха челюстью порога
Жует пахучий мякиш тишины.

Осенний холод ласково и кротко
Крадется мглой к овсяному двору;
Сквозь синь стекла желтоволосый отрок
Лучит глаза на галочью игру.

Обняв трубу, сверкает по повети
Зола зеленая из розовой печи.
Кого-то нет, и тонкогубый ветер
О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи.

Кому-то пятками уже не мять по рощам
Щербленый лист и золото травы.
Тягучий вздох, ныряя звоном тощим,
Целует клюв нахохленной совы.

Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,
Дорога белая узорит скользкий ров…
И нежно охает ячменная солома,
Свисая с губ кивающих коров.

Анализ стихотворения С. А. Есенина "О красном вечере задумалась дорога"

Пожалуй, никто так не любил природу русской глубинки и так тонко ее не описывал, как Сергей Есенин. Воспитанный, взращенный Рязанской землей, поэт так и не прижился до конца в городской среде. Сердце его всегда принадлежало деревне. Прав был его отец, который говорил, что тянуть всегда будет к краю, где «пупок твой резан». Сам же Сергей Александрович оставил лишь свою краткую биографию, которую завершил строчкой о том, что всю другую информацию о нем хранят его стихи.

Есенин был непревзойденным мастером пейзажной лирики, истинным художником в поэзии, певцом России. Были даже современники, называвшие его поэзию «лубочной», но это не обижало поэта. Он и сам всегда отождествлял себя с природой, считая себя частью ее сложной, многогранной системы.

Тонкая душевная организация, способность чувствовать перемены, тянули поэта к межсезонью. Романтическая зелень, влажность весны пробуждали в нем жизнь, свежие чувства, надежду на светлое будущее. А сырая, яркая, терпкая осень заставляла грустить, думать, подводить итоги определенного этапа жизни. Образы природы, родного края тесно переплетаются с личными переживаниями в лирике, являясь не только фоном, а полноправным действующим лицом.

Стихотворение «О красном вечере задумалась дорога» появилось в 1916 году, но было опубликовано лишь через два года в поэтическом сборнике. Известно, что Есенин в год написания относил его в издательство журнала, но потом забрал обратно, передумав.

На тот момент автор жил и работал в Петербурге. Переезд в культурную столицу сулил большие перспективы в творчестве, обретение новых полезных, интересных знакомств. Но красивый, крупный город с его болезненным климатом и своеобразной атмосферой не приносил радости «крестьянскому сыну». Контраст был разительным. Человеку, привыкшему вставать с рассветом, к тишине, чистому воздуху, суетливый Петербург с его ночной жизнью, сыростью был неприятен.

Есенин мечтал снова ощутить прелесть крестьянского быта, народной жизни, вернуться к истокам. Но понимал, что сильно изменился сам. И в избе жить уже не сможет.
В этом произведении Сергею Александровичу, с присущем ему рефлексивным восприятием мира, удалось создать образ волшебницы-осени. Она изыскана в своем совершенстве и входит неспешным шагом в природу родной страны, заставляя задуматься о потерях. Это явление помогает передать образный язык автора, насыщенный средствами художественной выразительности.

Стихотворение наполнено светлой грустью, тоской по прошлому, по родному краю, деревенской жизни среди полей, лесов и рек. Оно относится к пейзажной лирике, храня элементы элегии и идиллии. Ведь рассказчик скучает по прошлому, создавая идеальную картины былого.

Любовь к родной земле, тоска по девственной природе, деревенской жизни – ключевая тема стихотворения. Природа и деревня одухотворены, становятся полноправными героями произведения наравне с лирическим героем, в роли которого выступает автор.
Увядание природы и уход близких людей из жизни героя становятся сторонами одной медали. Природные явления созвучны переживаниям автора. Автор не видит сейчас тех картин, которые описывает, он воспроизводит их по памяти.

Структурно стихотворение «О красном вечере задумалась дорога» состоит из пяти катренов. Как ключевую, основополагающую можно выделить третью строфу. Здесь автор вспоминает события своего детства. Четвертая строфа идиллическая – это тоска по тому, чего уже нельзя вернуть повторить. А пятая замыкает композицию, делая ее кольцевой. Перекрестная рифмовка задает ритм стихотворению. Поэтический размер – пятистопный ямб.

Стихотворение оставляет светлую грусть после прочтения. Заставляет задумать о жизни, будущем, законах природы.

Вот уж вечер. Роса Там, где капустные грядки Поет зима - аукает Под венком лесной ромашки Темна ноченька, не спится Хороша была Танюша, краше не было в селе, За горами, за желтыми долами Опять раскинулся узорно Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха. ПОДРАЖАНЬЕ ПЕСНЕ Выткался на озере алый свет зари. Матушка в Купальницу по лесу ходила, Зашумели над затоном тростники. Троицыно утро, утренний канон, Туча кружево в роще связала, Дымом половодье Сыплет черемуха снегом, На плетнях висят баранки, КАЛИКИ Задымился вечер, дремлет кот на брусе, Край любимый! Сердцу снятся Пойду в скуфье смиренным иноком Шел господь пытать людей в любви, ОСЕНЬ Не ветры осыпают пущи, В ХАТЕ По селу тропинкой кривенькой Гой ты, Русь, моя родная, Я пастух, мои палаты - Сторона ль моя, сторонка, Сохнет стаявшая глина, Чую радуницу божью - По дороге идут богомолки, Край ты мой заброшенный, Заглушила засуха засевки, Черная, потом пропахшая выть! Топи да болота, За темной прядью перелесиц, В том краю, где желтая крапива Я снова здесь, в семье родной, Не бродить, не мять в кустах багряных О красном вечере задумалась дорога, Нощь и поле, и крик петухов... О край дождей и непогоды, ГОЛУБЕНЬ Колокольчик среброзвонный, Запели тесаные дроги, Не напрасно дули ветры, КОРОВА Под красным вязом крыльцо и двор, ТАБУН ПРОПАВШИЙ МЕСЯЦ О товарищах веселых, Весна на радость не похожа, Алый мрак в небесной черни Прощай, родная пуща, Покраснела рябина, Твой глас незримый, как дым в избе. В лунном кружеве украдкой Там, где вечно дремлет тайна, Тучи с ожереба ЛИСИЦА О Русь, взмахни крылами, Гляну в поле, гляну в небо - То не тучи бродят за овином Разбуди меня завтра рано, Где ты, где ты, отчий дом, О матерь божья, О пашни, пашни, пашни, Нивы сжаты, рощи голы, Зеленая прическа Я по первому снегу бреду, Серебристая дорога, Отвори мне, страж заоблачный, О верю, верю, счастье есть! Песни, песни, о чем вы кричите? Вот оно, глупое счастье Проплясал, проплакал дождь весенний, О муза, друг мой гибкий, Я последний поэт деревни Душа грустит о небесах, Устал я жить в родном краю О боже, боже, эта глубь - Я покинул родимый дом, Хорошо под осеннюю свежесть ПЕСНЬ О СОБАКЕ Закружилась листва золотая Теперь любовь моя не та По-осеннему кычет сова ПЕСНЬ О ХЛЕБЕ ХУЛИГАН Все живое особой метой Мир таинственный, мир мой древний, Сторона ль ты моя, сторона! Не ругайтесь. Такое дело! Не жалею, не зову, не плачу, Я обманывать себя не стану, Да! Теперь решено. Без возврата Снова пьют здесь, дерутся и плачут Сыпь, гармоника. Скука... Скука... Пой же, пой. На проклятой гитаре Эта улица мне знакома, Годы молодые с забубенной славой, ПИСЬМО К МАТЕРИ Я усталым таким еще не был. Этой грусти теперь не рассыпать Мне осталась одна забава: Заметался пожар голубой, Ты такая ж простая, как все, Пускай ты выпита другим, Дорогая, сядем рядом, Мне грустно на тебя смотреть, Ты прохладой меня не мучай Вечер черные брови насопил. Мы теперь уходим понемногу ПУШКИНУ Низкий дом с голубыми ставнями, СУКИН СЫН Отговорила роща золотая Синий май. Заревая теплынь. СОБАКЕ КАЧАЛОВА Несказанное, синее, нежное... ПЕСНЯ Заря окликает другую, Ну, целуй меня, целуй, Прощай, Баку! Тебя я не увижу. Вижу сон. Дорога черная. Спит ковыль. Равнина дорогая, Не вернусь я в отчий дом, Над окошком месяц. Под окошком ветер. Каждый труд благослови, удача! Видно, так заведено навеки - Листья падают, листья падают. Гори, звезда моя, не падай. Жизнь - обман с чарующей тоскою, Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело Я красивых таких не видел Ах, как много на свете кошек Ты запой мне ту песню, что прежде В этом мире я только прохожий ПЕРСИДСКИЕ МОТИВЫ Эх вы, сани! А кони, кони! Снежная замять дробится и колется, Слышишь - мчатся сани, слышишь - сани мчатся. Голубая кофта. Синие глаза. Снежная замять крутит бойко, Вечером синим, вечером лунным Не криви улыбку, руки теребя, Сочинитель бедный, это ты ли Синий туман. Снеговое раздолье, Свищет ветер, серебряный ветер, Мелколесье. Степь и дали. Цветы мне говорят - прощай, Дополнение1

Кусты рябин туманней глубины.

Изба-старуха челюстью порога

Жует пахучий мякиш тишины.

Осенний холод ласково и кротко

Крадется мглой к овсяному двору;

Сквозь синь стекла желтоволосый отрок

Лучит глаза на галочью игру.

Обняв трубу, сверкает по повети

Зола зеленая из розовой печи.

Кого-то нет, и тонкогубый ветер

О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи.

Кому-то пятками уже не мять по рощам

Щербленый лист и золото травы.

Тягучий вздох, ныряя звоном тощим,

Целует клюв нахохленной совы.

Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,

Дорога белая узорит скользкий ров...

И нежно охает ячменная солома,

Свисая с губ кивающих коров.

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты - в ризах образа...

Не видать конца и края -

Только синь сосет глаза.

Как захожий богомолец,

Я смотрю твои поля.

А у низеньких околиц

Звонно чахнут тополя.

Пахнет яблоком и медом

По церквам твой кроткий Спас.

И гудит за корогодом

На лугах веселый пляс.

Побегу по мятой стежке

На приволь зеленых лех,

Мне навстречу, как сережки,

Прозвенит девичий смех.

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.

С алым соком ягоды на коже,

Нежная, красивая, была

На закат ты розовый похожа

И, как снег, лучиста и светла.

Зерна глаз твоих осыпались, завяли,

Имя тонкое растаяло, как звук,

Но остался в складках смятой шали

Запах меда от невинных рук.

В тихий час, когда заря на крыше,

Как котенок, моет лапкой рот,

Говор кроткий о тебе я слышу

Водяных поющих с ветром сот.

Пусть порой мне шепчет синий вечер,

Что была ты песня и мечта,

Все ж, кто выдумал твой гибкий стан

И плечи - к светлой тайне приложил уста.

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

Милые березовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящих

Я не в силах скрыть моей тоски.

Слишком я любил на этом свете

Все, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

Загляделись в розовую водь.

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

Письмо матери

Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне,

Что ты часто ходишь на дорогу

В старомодном ветхом шушуне.

И тебе в вечернем синем мраке

Часто видится одно и то ж:

Будто кто-то мне в кабацкой драке

Саданул под сердце финский нож.

Ничего, родная! Успокойся.

Это только тягостная бредь.

Не такой уж горький я пропойца,

Чтоб, тебя не видя, умереть.

Я по-прежнему такой же нежный

И мечтаю только лишь о том,

Чтоб скорее от тоски мятежной

Воротиться в низенький наш дом.

Я вернусь, когда раскинет ветви

По-весеннему наш белый сад.

Только ты меня уж на рассвете

Не буди, как восемь лет назад.

Не буди того, что отмечталось,

Не волнуй того, что не сбылось,-

Слишком раннюю утрату и усталость

Испытать мне в жизни привелось.

И молиться не учи меня. Не надо!

К старому возврата больше нет.

Ты одна мне помощь и отрада,

Ты одна мне несказанный свет.

Так забудь же про свою тревогу,

Не грусти так шибко обо мне.

Не ходи так часто на дорогу

В старомодном ветхом шушуне

Спит ковыль. Равнина дорогая,

И свинцовой свежести полынь.

Никакая родина другая

Не вольет мне в грудь мою теплынь.

Знать, у всех у нас такая участь,

И, пожалуй, всякого спроси -

Радуясь, свирепствуя и мучась,

Хорошо живется на Руси?

Свет луны, таинственный и длинный,

Плачут вербы, шепчут тополя.

Но никто под окрик журавлиный

Не разлюбит отчие поля.

И теперь, когда вот новым светом

И моей коснулась жизнь судьбы,

Все равно остался я поэтом

Золотой бревенчатой избы.

По ночам, прижавшись к изголовью,

Вижу я, как сильного врага,

Как чужая юность брызжет новью

На мои поляны и луга.

Но и все же, новью той теснимый,

Я могу прочувственно пропеть:

Дайте мне на родине любимой,

Все любя, спокойно умереть!

ПАСТЕРНАК

Мело, мело по всей землеВо все пределы.Свеча горела на столе,Свеча горела. Как летом роем мошкараЛетит на пламя,Слетались хлопья со двораК оконной раме. Метель лепила на стеклеКружки и стрелы.Свеча горела на столе,Свеча горела. На озаренный потолокЛожились тени,Скрещенья рук, скрещенья ног,Судьбы скрещенья.И падали два башмачкаСо стуком на пол.И воск слезами с ночникаНа платье капал.И все терялось в снежной мглеСедой и белой.Свеча горела на столе,Свеча горела.На свечку дуло из угла,И жар соблазнаВздымал, как ангел, два крылаКрестообразно.Мело весь месяц в феврале,И то и делоСвеча горела на столе,Свеча горела. * * * Никого не будет в доме, Кроме сумерек. ОдинЗимний день в сквозном проемеНезадернутых гардин. Только белых мокрых комьевБыстрый промельк маховой.Только крыши, снег и, кромеКрыш и снега, никого. И опять зачертит иней,И опять завертит мнойПрошлогоднее уныньеИ дела зимы иной,И опять кольнут донынеНеотпущенной виной,И окно по крестовинеСдавит голод дровяной.Но нежданно по портьереПробежит вторженья дрожь.Тишину шагами меря,Ты, как будущность, войдешь.Ты появишься у двериВ чем-то белом, без причуд,В чем-то впрямь из тех материй,Из которых хлопья шьют.

Снег идет

Снег идет, снег идет.К белым звездочкам в буранеТянутся цветы гераниЗа оконный переплет.Снег идет, и все в смятеньи,Bсе пускается в полет,Черной лестницы ступени,Перекрестка поворот.Снег идет, снег идет,Словно падают не хлопья,А в заплатанном салопеСходит наземь небосвод.Словно с видом чудака,С верхней лестничной площадки,Крадучись, играя в прятки,Сходит небо с чердака.Потому что жизнь не ждет.Не оглянешься и святки.Только промежуток краткий,Смотришь, там и новый год.Снег идет, густой-густой.В ногу с ним, стопами теми,В том же темпе, с ленью тойИли с той же быстротой,Может быть, проходит время?Может быть, за годом годСледуют, как снег идет,Или как слова в поэме? Снег идет, снег идет,Снег идет, и все в смятеньи:Убеленный пешеход,Удивленные растенья,Перекрестка поворот.

Про эти стихи

(Не время ль птицам петь) На тротуарах истолкуС стеклом и солнцем пополам,Зимой открою потолокуИ дам читать сырым углам.Задекламирует чердакС поклоном рамам и зиме.К карнизам прянет чехардаЧудачеств, бедствий и замет.Буран не месяц будет месть.Концы, начала заметет.Внезапно вспомню: солнце есть;Увижу: свет давно не тот.Галчонком глянет рождество,И разгулявшийся денекОткроет много из того,Что мне и милой невдомек.В кашне, ладонью заслонясь,Сквозь фортку крикну детворе:Какое, милые, у насТысячелетье на дворе?Кто тропку к двери проторил,К дыре, засыпанной крупой,Пока я с байроном курил,Пока я пил с эдгаром по?Пока в дарьял, как к другу, вхож,Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,Я жизнь, как лермонтова дрожь,Как губы, в вермут окунал. * * * Любить иных тяжелый крест, А ты прекрасна без извилин,И прелести твоей секретРазгадке жизни равносилен. Весною слышен шорох сновИ шелест новостей и истин.Ты из семьи таких основ.Твой смысл, как воздух, бескорыстен. Легко проснуться и прозреть,Словесный сор из сердца вытрястьИ жить, не засоряясь впредь,Все это не большая хитрость.

Сосны

В траве, меж диких бальзаминов,Ромашек и лесных купав,Лежим мы, руки запрокинувИ к небу головы задрав.Трава на просеке сосновойНепроходима и густа.Мы переглянемся и сноваМеняем позы и места.И вот, бессмертные на время,Мы к лику сосен причтеныИ от болезней, эпидемийИ смерти освобождены. С намеренным однообразьем,Как мазь, густая синеваЛожиться зайчиками наземьИ пачкает нам рукава. Мы делим отдых краснолесья,Под копошенья мурашаСосновою снотворной смесьюЛимона с ладаном дыша. И так неистовы на синемРазбеги огненных стволов,И мы так долго рук не вынемИз-под заломленных голов, И столько широты во взоре,И так покорно все извне,Что где-то за стволами мореМерещится все время мне. Там волны выше этих веток,И, сваливаясь с валуна,Обрушивают град креветокСо взбаламученного дна. А вечерами за буксиромНа пробках тянется заряИ отливает рыбьим жиромИ мглистой дымкой янтаря. Смеркается, и постепенноЛуна хоронит все следыПод белой магиею пеныИ черной магией воды. А волны все шумней и выше,И публика на поплавкеТолпится у столба с афишей,Неразличимой вдалеке.

Иней

Глухая пора листопада.Последних гусей косяки.Расстраиваться не надо:У страха глаза велики. Пусть ветер, рябину заняньчив,Пугает ее перед сном.Порядок творенья обманчив,Как сказка с хорошим концом. Ты завтра очнешься от спячкиИ, выйдя на зимнюю гладь,Опять за углом водокачкиКак вкопанный будешь стоять. Опять эти белые мухи,И крыши, и святочный дед,И трубы, и лес лопоухийШутом маскарадным одет. Все обледенело с размахуВ папахе до самых бровейИ крадущейся росомахойПодсматривает с ветвей. Ты дальше идешь с недоверьем.Тропинка ныряет в овраг.Здесь инея сводчатый терем,Решетчатый тес на дверях. За снежной густой занавескойКакой-то сторожки стена,Дорога, и край перелеска,И новая чаща видна. Торжественное затишье,Оправленное в резьбу,Похоже на четверостишьеО спящей царевне в гробу. И белому мертвому царству,Бросавшему мысленно в дрожь,Я тихо шепчу: "Благодарствуй,Ты больше, чем просят, даешь". По дому бродит привиденье.Весь день шаги над головой.На чердаке мелькают тени.По дому бродит домовой.Везде болтается некстати,Мешается во все дела,В халате крадется к кровати,Срывает скатерть со стола. Ног у порога не обтерши,Вбегает в вихре сквознякаИ с занавеской, как с танцоршей,Взвивается до потолка. Кто этот баловник-невежаИ этот призрак и двойник?Да это наш жилец приезжий,Наш летний дачник отпускник. На весь его недолгий роздыхМы целый дом ему сдаем.Июль с грозой, июльский воздухСнял комнаты у нас внаем. Июль, таскающий в одежеПух одуванчиков, лопух,Июль, домой сквозь окна вхожий,Все громко говорящий вслух. Степной нечесаный растрепа,Пропахший липой и травой,Ботвой и запахом укропа,Июльский воздух луговой. Это - круто налившийся свист,Это - щелканье сдавленных льдинок,Это - ночь, леденящая лист,Это - двух соловьев поединок.Это - сладкий заглохший горох,Это - слезы вселенной в лопатках,Это - с пультов и флейт - фигароНизвергается градом на грядку.Все, что ночи так важно сыскатьНа глубоких купаленных доньях,И звезду донести до садкаНа трепещущих мокрых ладонях.Площе досок в воде - духота.Небосвод завалился ольхою,Этим звездам к лицу б хохотать,Ан вселенная - место глухое. * * * Во всем мне хочется дойти До самой сути.В работе, в поисках пути,В сердечной смуте. До сущности протекших дней,До их причины,До оснований, до корней,До сердцевины. Все время схватывая нитьСудеб, событий,Жить, думать, чувствовать, любить,Свершать открытья. О, если бы я только могХотя отчасти,Я написал бы восемь строкО свойствах страсти. О беззаконьях, о грехах,Бегах, погонях,Нечаянностях впопыхах,Локтях, ладонях. Я вывел бы ее закон,Ее начало,И повторял ее именИнициалы. Я б разбивал стихи, как сад.Всей дрожью жилокЦвели бы липы в них подряд,Гуськом, в затылок. В стихи б я внес дыханье роз,Дыханье мяты,Луга, осоку, сенокос,Грозы раскаты. Так некогда шопен вложилЖивое чудоФольварков, парков, рощ, могилВ свои этюды. Достигнутого торжестваИгра и мукаНатянутая тетиваТугого лука. Гамлет Гул затих. Я вышел на подмостки.Прислонясь к дверному косяку,Я ловлю в далеком отголоске,Что случится на моем веку. На меня наставлен сумрак ночиТысячью биноклей на оси.Если только можно, Aвва Oтче,Чашу эту мимо пронеси. Я люблю твой замысел упрямыйИ играть согласен эту роль.Но сейчас идет другая драма,И на этот раз меня уволь. Но продуман распорядок действий,И неотвратим конец пути.Я один, все тонет в фарисействе.Жизнь прожить - не поле перейти.

МАЯКОВСКИЙ

Дым табачный воздух выел. Комната - глава в крученыховском аде. Вспомни - за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще - выгонишь, можешь быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Все равно любовь моя - тяжкая гиря ведь - висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом уморят - он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон - царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек... Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг. Александр Сергеевич, разрешите представиться. Маяковский. Дайте руку! Вот грудная клетка. Слушайте, уже не стук, а стон; тревожусь я о нем, в щенка смиренном львенке. Я никогда не знал, что столько тысяч тонн в моей позорно легкомыслой головенке. Я тащу вас. Удивляетесь, конечно? Стиснул? Больно? Извините, дорогой. У меня, да и у вас, в запасе вечность. Что нам потерять часок-другой?! Будто бы вода - давайте мчать, болтая, Будто бы весна - свободно и раскованно! В небе вон луна такая молодая, что ее без спутников и выпускать рискованно. Я теперь свободен от любви и от плакатов. Шкурой ревности медведь лежит когтист. Можно убедиться, что земля поката,- сядь на собственные ягодицы и катись! Нет, не навяжусь в меланхолишке черной, да и разговаривать не хочется ни с кем. Только жабры рифм топырит учащенно у таких, как мы, на поэтическом песке. Вред - мечта, и бесполезно грезить, надо весть служебную нуду. Но бывает - жизнь встает в другом разрезе, и большое понимаешь через ерунду. Нами лирика в штыки неоднократно атакована, ищем речи точной и нагой. Но поэзия - пресволочнейшая штуковина: существует - и ни в зуб ногой. Например вот это - говорится или блеется? Синемордое, в оранжевых усах, Навуходоносором библейцем - «Коопсах». Дайте нам стаканы! знаю способ старый в горе дуть винище, но смотрите - из выплывают Red и White Star"ы с ворохом разнообразных виз. Мне приятно с вами,- рад, что вы у столика. Муза это ловко за язык вас тянет. Как это у вас говаривала Ольга?.. Да не Ольга! из письма Онегина к Татьяне. - Дескать, муж у вас дурак и старый мерин, я люблю вас, будьте обязательно моя, я сейчас же утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я.- Было всякое: и под окном стояние, письма, тряски нервное желе. Вот когда и горевать не в состоянии - это, Александр Сергеич, много тяжелей. Айда, Маяковский! Маячь на юг! Сердце рифмами вымучь - вот и любви пришел каюк, дорогой Владим Владимыч. Нет, не старость этому имя! Тушу вперед стремя, я с удовольствием справлюсь с двоими, а разозлить - и с тремя. Говорят - я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н! Entre nous.. чтоб цензор не нацыкал. Передам вам - говорят - видали даже двух влюбленных членов ВЦИКа. Вот - пустили сплетню, тешат душу ею. Александр Сергеич, да не слушайте ж вы их! Может, я один действительно жалею, что сегодня нету вас в живых. Мне при жизни с вами сговориться б надо. Скоро вот и я умру и буду нем. После смерти нам стоять почти что рядом: вы на Пе, а я на эМ. Кто меж нами? с кем велите знаться?! Чересчур страна моя поэтами нища. Между нами - вот беда - позатесался Надсон. Мы попросим, чтоб его куда-нибудь на Ща! А Некрасов4 Коля, сын покойного Алеши,- он и в карты, он и в стих, и так неплох на вид. Знаете его? вот он мужик хороший. Этот нам компания - пускай стоит. Что ж о современниках?! Не просчитались бы, за вас полсотни отдав. От зевоты скулы разворачивает аж! Дорогойченко, Герасимов, Кириллов, Родов - кар он однаробразный пейзаж! Ну Есенин6. мужиковствующих свора. Смех! Коровою в перчатках лаечных. Раз послушаешь.. но это ведь из хора! Балалаечник! Надо, чтоб поэт и в жизни был мастак. Мы крепки, как спирт в полтавском штофе. Ну, а что вот Безыменский?! Так... ничего... морковный кофе. Правда, есть у нас Асеев Колька. Этот может. Хватка у него моя. Но ведь надо заработать сколько! Маленькая, но семья. Были б живы - стали бы по Лефу соредактор. Я бы и агитки вам доверить мог. Раз бы показал: - вот так-то, мол, и так-то... Вы б смогли - у вас хороший слог. Я дал бы вам жиркость и сукна, в рекламу б выдал гумских дам. (Я даже ямбом подсюсюкнул, чтоб только быть приятней вам.) Вам теперь пришлось бы бросить ямб картавый. Нынче наши перья - штык да зубья вил,- битвы революций посерьезнее «Полтавы», и любовь пограндиознее онегинской любви. Бойтесь пушкинистов. Старомозгий Плюшкин, перышко держа, полезет с перержавленным. - Тоже, мол, у лефов появился Пушкин. Вот арап! а состязается - с Державиным...- Я люблю вас, но живого, а не мумию. Навели хрестоматийный глянец. Вы по-моему при жизни - думаю - тоже бушевали. Африканец! Сукин сын Дантес! Великосветский шкода. Мы б его спросили: - А ваши кто родители? Чем вы занимались до 17-го года?- Только этого Дантеса бы и видели. Впрочем, что ж болтанье! Спиритизма вроде. Так сказать, невольник чести... пулею сражен... Их и по сегодня много ходит - всяческих охотников до наших жен. Хорошо у нас в Стране Советов. Можно жить, работать можно дружно. Только вот поэтов, к сожаленью, нету - впрочем, может, это и не нужно. Ну, пора: рассвет лучища выкалил. Как бы милиционер разыскивать не стал. На Тверском бульваре очень к вам привыкли. Ну, давайте, подсажу на пьедестал. Мне бы памятник при жизни полагается по чину. Заложил бы динамиту - ну-ка, дрызнь! Ненавижу всяческую мертвечину! Обожаю всяческую жизнь!

Прозаседавшиеся

Чуть ночь превратится в рассвет, вижу каждый день я: кто в глав, кто в ком, кто в полит, кто в просвет, расходится народ в учрежденья. Обдают дождем дела бумажные, чуть войдешь в здание: отобрав с полсотни - самые важные!- служащие расходятся на заседания. Заявишься: "Не могут ли аудиенцию дать? Хожу со времени она".- "Товарищ Иван Ваныч ушли заседать - объединение Тео и Гукона". Исколесишь сто лестниц. Свет не мил. Опять: "Через час велели прийти вам. Заседают: покупка склянки чернил Губкооперативом". Через час: ни секретаря, ни секретарши нет - голо! Все до 22-х лет на заседании комсомола. Снова взбираюсь, глядя на ночь, на верхний этаж семиэтажного дома. "Пришел товарищ Иван Ваныч?" - "На заседании А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома". Взъяренный, на заседание врываюсь лавиной, дикие проклятья дорогой изрыгая. И вижу: сидят людей половины. О дьявольщина! Где же половина другая? "Зарезали! Убили!" Мечусь, оря. От страшной картины свихнулся разум. И слышу спокойнейший голосок секретаря: "Оне на двух заседаниях сразу. В день заседаний на двадцать надо поспеть нам. Поневоле приходится раздвояться. До пояса здесь, а остальное там". С волнением не уснешь. Утро раннее. Мечтой встречаю рассвет ранний: "О, хотя бы еще одно заседание относительно искоренения всех заседаний!" Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал: "Хорошо, хорошо, хорошо!" А сам устал, не дослушал скрипкиной речи, шмыгнул на горящий Кузнецкий и ушел. Оркестр чужо смотрел, как выплакивалась скрипка без слов, без такта, и только где-то глупая тарелка вылязгивала: "Что это?" "Как это?" А когда геликон - меднорожий, потный, крикнул: "Дура, плакса, вытри!" - я встал, шатаясь, полез через ноты, сгибающиеся под ужасом пюпитры, зачем-то крикнул: "Боже!", бросился на деревянную шею: "Знаете что, скрипка? Мы ужасно похожи: я вот тоже ору - а доказать ничего не умею!" Музыканты смеются: "Влип как! Пришел к деревянной невесте! Голова!" А мне - наплевать! Я - хороший. "Знаете что, скрипка? Давайте - будем жить вместе! А?" Били копыта, Пели будто: - Гриб. Грабь. Гроб. Груб.- Ветром опита, льдом обута улица скользила. Лошадь на круп грохнулась, и сразу за зевакой зевака, штаны пришедшие Кузнецким клёшить, сгрудились, смех зазвенел и зазвякал: - Лошадь упала! - Упала лошадь! - Смеялся Кузнецкий. Лишь один я голос свой не вмешивал в вой ему. Подошел и вижу глаза лошадиные... Улица опрокинулась, течет по-своему... Подошел и вижу - За каплищей каплища по морде катится, прячется в шерсти... И какая-то общая звериная тоска плеща вылилась из меня и расплылась в шелесте. "Лошадь, не надо. Лошадь, слушайте - чего вы думаете, что вы сих плоше? Деточка, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь". Может быть, - старая - и не нуждалась в няньке, может быть, и мысль ей моя казалась пошла, только лошадь рванулась, встала на ноги, ржанула и пошла. Хвостом помахивала. Рыжий ребенок. Пришла веселая, стала в стойло. И всё ей казалось - она жеребенок, и стоило жить, и работать стоило. (Пушкино. Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.) В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, была жара, жара плыла - на даче было это. Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы - деревней был, кривился крыш корою. А за деревнею - дыра, и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз, медленно и верно. А завтра снова мир залить вставало солнце ало. И день за днем ужасно злить меня вот это стало. И так однажды разозлясь, что в страхе все поблекло, в упор я крикнул солнцу: "Слазь! довольно шляться в пекло!" Я крикнул солнцу: "Дармоед! занежен в облака ты, а тут - не знай ни зим, ни лет, сиди, рисуй плакаты!" Я крикнул солнцу: "Погоди! послушай, златолобо, чем так, без дела заходить, ко мне на чай зашло бы!" Что я наделал! Я погиб! Ко мне, по доброй воле, само, раскинув луч-шаги, шагает солнце в поле. Хочу испуг не показать - и ретируюсь задом. Уже в саду его глаза. Уже проходит садом. В окошки, в двери, в щель войдя, валилась солнца масса, ввалилось; дух переведя, заговорило басом: "Гоню обратно я огни впервые с сотворенья. Ты звал меня? Чаи гони, гони, поэт, варенье!" Слеза из глаз у самого - жара с ума сводила, но я ему - на самовар: "Ну что ж, садись, светило!" Черт дернул дерзости мои орать ему,- сконфужен, я сел на уголок скамьи, боюсь - не вышло б хуже! Но странная из солнца ясь струилась,- и степенность забыв, сижу, разговорясь с светилом постепенно. Про то, про это говорю, что-де заела Роста, а солнце: "Ладно, не горюй, смотри на вещи просто! А мне, ты думаешь, светить легко. - Поди, попробуй! - А вот идешь - взялось идти, идешь - и светишь в оба!" Болтали так до темноты - до бывшей ночи то есть. Какая тьма уж тут? На "ты" мы с ним, совсем освоясь. И скоро, дружбы не тая, бью по плечу его я. А солнце тоже: "Ты да я, нас, товарищ, двое! Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. Я буду солнце лить свое, а ты - свое, стихами". Стена теней, ночей тюрьма под солнц двустволкой пала. Стихов и света кутерьма сияй во что попало! Устанет то, и хочет ночь прилечь, тупая сонница. Вдруг - я во всю светаю мочь - и снова день трезвонится. Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить - и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!

Дешевая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман, просто на прохожего гляжу ли - каждый опасливо придерживает карман. Смешные! С нищих - что с них сжулить? Сколько лет пройдет, узнают пока - кандидат на сажень городского морга - я бесконечно больше богат, чем любой Пьерпонт Морган. Через столько-то, столько-то лет - словом, не выживу - с голода сдохну ль, стану ль под пистолет - меня, сегодняшнего рыжего, профессора разучат до последних йот, как, когда, где явлен. Будет с кафедры лобастый идиот что-то молоть о богодьяволе. Склонится толпа, лебезяща, суетна. Даже не узнаете - я не я: облысевшую голову разрисует она в рога или в сияния. Каждая курсистка, прежде чем лечь, она не забудет над стихами моими замлеть. Я - пессимист, знаю - вечно будет курсистка жить на земле. Слушайте ж: все, чем владеет моя душа, - а ее богатства пойдите смерьте ей! - великолепие, что в вечность украсит мой шаг и самое мое бессмертие, которое, громыхая по всем векам, коленопреклоненных соберет мировое вече, все это - хотите? - сейчас отдам за одно только слово ласковое, человечье. Люди! Пыля проспекты, топоча рожь, идите со всего земного лона. Сегодня в Петрограде на Надеждинской ни за грош продается драгоценнейшая корона. За человечье слово - не правда ли, дешево? Пойди, попробуй,- как же, найдешь его! В поцелуе рук ли, губ ли, в дрожи тела близких мне красный цвет моих республик тоже должен пламенеть. Я не люблю парижскую любовь: любую самочку шелками разукрасьте, потягиваясь, задремлю, сказав - тубо - собакам озверевшей страсти. Ты одна мне ростом вровень, стань же рядом с бровью брови, дай про этот важный вечер рассказать по-человечьи. Пять часов, и с этих пор стих людей дремучий бор, вымер город заселенный, слышу лишь свисточный спор поездов до Барселоны. В черном небе молний поступь, гром ругней в небесной драме,- не гроза, а это просто ревность двигает горами. Глупых слов не верь сырью, не путайся этой тряски,- я взнуздаю, я смирю чувства отпрысков дворянских. Страсти корь сойдет коростой, но радость неиссыхаемая, буду долго, буду просто разговаривать стихами я. Ревность, жены, слезы... ну их! - вспухнут веки, впору Вию. Я не сам, а я ревную за Советскую Россию. Видел на плечах заплаты, их чахотка лижет вздохом. Что же, мы не виноваты - ста мильонам было плохо. Мы теперь к таким нежны - спортом выпрямишь не многих,- вы и нам в Москве нужны не хватает длинноногих. Не тебе, в снега и в тиф шедшей этими ногами, здесь на ласки выдать их в ужины с нефтяниками. Ты не думай, щурясь просто из-под выпрямленных дуг. Иди сюда, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук. Не хочешь? Оставайся и зимуй, и это оскорбление на общий счет нанижем. Я все равно тебя когда-нибудь возьму - одну или вдвоем с Парижем. Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана; я показал на блюде студня косые скулы океана. На чешуе жестяной рыбы прочел я зовы новых губ. А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб? Послушайте! Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Значит - кто-то хочет, чтобы они были? Значит - кто-то называет эти плевочки жемчужиной? И, надрываясь в метелях полуденной пыли, врывается к богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит - чтоб обязательно была звезда! - клянется - не перенесет эту беззвездную муку! А после ходит тревожный, но спокойный наружно. Говорит кому-то: "Ведь теперь тебе ничего? Не страшно? Да?!" Послушайте! Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Значит - это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?!

БЛОК

* * * О, я хочу безумно жить: Всё сущее - увековечить,Безличное - вочеловечить,Несбывшееся - воплотить! Пусть душит жизни сон тяжелый,Пусть задыхаюсь в этом сне, -Быть может, юноша веселыйВ грядущем скажет обо мне: Простим угрюмство - разве этоСокрытый двигатель его?Он весь - дитя добра и света,Он весь - свободы торжество!

Анализ стихотворения С. Есенина «О красном вечере задумалась дорога...»

Стихотворение «О красном вечере задумалась дорога...» написано в 1916 году, а впервые было опубликовано в Петербурге в 1-м номере сборника «Скифы» за 1917 год. Для творчества Есенина 1910-1917 годов характерны аналогии между человеческой жизнью и природой, перенесение свойств и черт характера человека, признаков животных на отвлеченные понятия, предметы быта, явления природы. Для произведений этого периода характерна специфическая образность, связанная с деревенской природой и крестьянским бытом, народным творчеством и древнеславянской мифологией.

Небольшой объем стихотворения позволяет привести его полностью:

О красном вечере задумалась дорога,

Кусты рябин туманней глубины. Изба-старуха челюстью порога Жует пахучий мякиш тишины.

Осенний холод ласково и кротко Крадется мглой к овсяному двору:

Сквозь синь стекла желтоволосый отрок Лучит глаза на галочью игру.

Обняв трубу, сверкает по повети Зола зеленая из розовой печи.

Кого-то нет, и тонкогубый ветер О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи.

Кому-то пятками уже не мять по рощам Щербленый лист и золото травы.

Тягучий вздох, ныряя вздохом тощим, Целует клюв нахохленной совы.

Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,

Дорога белая узорит скользкий ров...

И нежно охает ячменная солома,

Свисает с губ кивающих коров.

Данное стихотворение - это размышление поэта, его воспоминание, в котором раскрывается душевный мир поэта, созерцающего тихую красоту осеннего вечера в деревне. Доказательством того, что воспоминание здесь играет важную роль, является повторяющееся трижды неопределенное местоимение «кто-то». С ним связан мотив ухода («сгинувшем в ночи») и невозвращения («кому-то пятками не мять по рощам...»). Это один из устойчивых мотивов лирики С. Есенина, так он говорит о себе самом - ушедшем из мира естественного, природного, который связан у него с деревней, сельской жизнью. Тесная связь автора с миром природы подчеркивается тем, что ветер «шепчет» об оторванном от деревни герое, вспоминает о нем. В тексте есть еще один образ, связанный с образом «кого-то» - это образ «желтоволосого отрока», так называет себя поэт в переходный период от детства к юности, скорее всего, все стихотворение - это деревенский мир, увиденный глазами ребенка-отрока, где все кажется необычным, фантастическим (изба - это беззубая старуха, холод крадется, а солома охает, где зола зеленая, а печь розовая). Одушевление всего окружающего - естественная данность детского восприятия: перед нами созерцающий отрок, погруженный в состояние наблюдения над бытом и природой, где все предметы и явления понятны, знакомы и по-матерински ласковы к нему.

Картина жизни, нарисованная автором в стихотворении, достаточно статична: из 101 слова, употребленных здесь, лишь 10 глаголов, причем, по своей семантике - это не глаголы активных действий, они навевают покой и сон: «задумалась», «жует», «шепчет», «охает», «целует» и др.

Стихотворение состоит из 20 строк, объединенных в пять четверостиший. Основной размер этого стихотворения - разностопный амфибрахий, в основном трехстопный, оно написано ямбом с пиррихием. Рифма в первых и третьих строках каждой строфы - мужская, а во-вторых и четвертых - женская. Насыщенность многосложными словами придает стихотворению медлительность, особую задумчивость, напевность, что также работает на авторскую идею - не требующее суеты рассуждение-воспоминание о вечере, осени, жизни...

Выделив основные, опорные слова в каждой строфе, мы можем воссоздать следующую картину: 1) Вечер, 2) Холод и одиночество, 3) Кого-то нет, 4) Вздох, 5) Покой и дрема. Связывая их в единый сюжет получаем: осенним вечером, «ласковым и кротким», когда природа и человек спокойны, в этот мир вторгается воспоминание о ком-то, оно вносит в мир гармонии сожаление «о сгинувшем в ночи», вырывается «тягучий вздох». Но сила природы такова, что она поглощает эту печаль, превращая ее в «покой и дрему».

Обращает на себя внимание тот факт, что чрезвычайно активны здесь цветообозначения, причем можно выделить доминирующие для каждой строфы цвета. Первая строфа - красная и не просто красная, а ярко, огненно-красная (это «красный вечер»: вечер - закат солнца = красный сам по себе + усиленный эпитетом «красный», цветовой эффект здесь в свою очередь усиливается красной рябиной, которая подобно костру пылает на кустах.

Вторая строфа - желтая. Время идет, «красный вечер» угасает, уже «холод крадется мглой», но природа еще не охвачена темными, мрачными красками, она золотисто-желтая: «овсяный двор» как бы наполнен цветом сухой соломы, спелого зерна; «желтоволосый отрок» «лучит глаза», где глагол «лучит» тоже связан с золотистым цветом, цветом солнечного лучика.

Третья строфа - это цвет еще более глубокого заката как бы в его последней, завершающей стадии: свет заходящего солнца уже очень слаб, падая на серый, он удивительно преображает все вокруг: зола становится зеленой, а печь розовой.

В четвертой строфе золотистый цвет еще присутствует («золото травы»), но он уже не «сверкает», а тускнеет рядом со «щербленым листом», появляется сова - ночная птица.

В пятой строфе - кругом мрак, хмурые краски: «все гуще хмарь». Наступает поздний вечер. Темнота настолько густая, что уже ничего не видно. И последнее указание на цвет в этом стихотворении - это последний угасающий отблеск: «дорога белая узорит скользкий ров».

Цветовые эпитеты органично вплетаются в ткань произведения, с помощью цветописи поэт создает пластические зрительные образы, которые, приобретая символическое значение, несут дополнительную смысловую нагрузку. В данном стихотворении 7 цветообозначений: красный, желтый, золото, розовый, синий, зеленый, белый. По количеству - это целый цветовой спектр с различной символикой: традиционно красный - цвет тревоги, крови, опасности, у Есенина становится цветом солнца, дающего жизнь. Здесь возникает ассоциация с древнейшим значением этого слова - красный = красивый. Золотой цвет здесь символизирует увядание («золото травы»), но с дополнительным оттенком, основывающемся на ассоциативной связи - золото = дорогой, бесценный. Поэтому выражение «щербленый лист и золото травы» - это не только тоска и печаль по родной деревне, здесь в подтексте то, насколько это было дорого лирическому герою. Символы заключены и в строке «зола зеленая из розовой печи». Создается образ русской патриархальной деревни, символом которой является печь. Зола, как известно, символ смерти, тлена, праха (см. «Словарь символов»), но в сочетании с необычным цветом «зеленая», который символизирует жизнь, процветание, выражение приобретает иной смысл, который подкрепляется эпитетом «розовый» по отношению к печи (розовый цвет - цвет надежды, мечты). Думается, что в подтексте этой строки - мечта Есенина о возрождении патриархальной России, «Руси уходящей». По-своему «работает» на эту идею и синий цвет - «синь стекла», сквозь которое взирает на мир «желтоволосый отрок». Синий и голубой цвета символизируют у славян чистоту и ясность. В этих строфах закодирован, как нам кажется, следующий смысл: деревенская Россия, «Русь уходящая» - чистое, ясное начало. Поэт тревожится о ее судьбе, печалится о судьбе Родины, мечтает о ее возрождении. Эта мысль подкрепляется и символом дороги, которая композиционно обрамляет текст стихотворения: ею оно начинается и заканчивается. Дорога нас приводит в деревню, к старой избе, но она же и уводит нас в новый мир, как бы соединяя эти два мира. В русской фольклорной традиции дорога - символ судьбы, жизненного пути. И если в начале стиха дорога ассоциируется с красным цветом (волнение, тревога), то в конце она белая (цвет чистоты, невинности), однако образ восприятия осложняется тем, что рядом с белой дорогой проходит «скользкий ров» - грязный, опасный. Здесь также размышление о судьбе Родины в ее переломный момент, тревога за нее, осознание опасности. Поэт представляет Русь (для него это прежде всего деревня) как чистую и белую дорогу, он верит в ее ясную судьбу, несмотря на попытки сил зла ввергнуть ее в пропасть («ров»). Таким образом, сочетания слов с обычным, известным значением дает необычный синтез, не объяснимый простым сложением смысл, который активно строит авторскую идею.

Вернемся теперь к игре цвета в этом стихотворении. С наступлением ночи цвета перестают различаться, на смену им в стихотворении приходит звук. Солнце быстро закатилось, вечер из «красного» превратился в хмарный, темный. Мы на какое-то время стали слепыми, поэтому обострился слух: мы не просто слышим «тягучий вздох», но и различаем в нем ныряющий тощий звон, слышим, как «нежно охает ячменная солома». В последней строфе почти все воспринимается на слух. Мы легко представляем себе картину деревенского вечера, все его приглушенные звуки и шорохи, которые отчетливо слышны в наступившей тишине ночи. Есенин мастерски использует для этого различные повторения согласных звуков (аллитерации), которые орнаментально выделяют и скрепляют важнейшие слова и фразы: [с] Сквозь синь стекла желтоволосый отроку [з] Зола зеленая из розовой нечи; [глухие и шипящие звуки] - Жует пахучий мякиш тишины; И нежно охает ячменная солома и т.д.

Лексический состав стихотворения богат (очень мало слов в тексте повторяется, в основном это оригинальные словоупотребления) и стилистически разнообразен: изобилие нейтральной лексики, окказиональные слова (лучит глаза, узорит дорога), разговорная лексика (изба-старуха, тощий, охает), диалектизмы (повет), книжная лексика (отрок) и т.д. Однако поражает то, что за счет сравнительно простой лексики создается широкая и объемная художественная картина. Достигается это прежде всего благодаря нестандартным сочетаниям слов, метафор: «кусты рябин туманней глубины», изба жует мякиш тишины, зола обнимает трубу, «вздох, ныряя звоном тощим, целует клюв», дорога узорит, солома охает и т.д. Нестандартные сочетания и позволяют извлекать такой смысл из стихотворения, который гораздо шире суммы смыслов слов, входящих в него.

Основным приемом в стихотворении является метафора - из 19 эпитетов более половины являются метафорическими. По сути дела все стихотворение можно рассмотреть как одну распространенную метафору-текст. С помощью метафор автор делает стихотворение более образным, экспрессивным: холод у него крадется, ветер шепчет, вздох целует и т.д. Это позволяет Есенину создавать цельные, емкие образы. Показательно в этом отношении двустишье:

Изба-старуха челюстью порога

Жует пахучий мякиш тишины.

Этот образ включает в себя зрительные, слуховые, обонятельные и осязательные ощущения: челюсть порога жует - этот образ зрим, мякиш ассоциируется с мягким на ощупь, но и имеет при себе «обонятельный» эпитет пахучий. Такой способ построения образа не просто делает стихотворение более образным, но и позволяет поэту раскрыть свое душевное состояние во всей ее глубине и сложности.

В этом стихотворении уже есть все, что у позднего Есенина становится традиционным, здесь присутствует дух поэта: присутствуют его традиционные образы (деревня, «желтоволосый отрок», ветер, дорога) и цвета (синь стекла, золото травы, солома = желтый цвет, туманная глубина). Здесь «обкатывается» оборот, ставший хрестоматийно-известным («Не бродить, не мять в кустах багряных лебеды...», в этом стихотворении его вариант - «...уже не мять по рощам щербленый лист и золото травы»).

Таким образом, используя различные языковые средства и приемы, поэт не просто создает цельную, зримую картину деревенского вечера с живой и трепетной природой, где все вздыхает, охает, но говорит о своем душевном состоянии, настороении, которое передано как воспоминания «желтоволосого отрока», здесь же звучит тревога за судьбу Руси, вера в ее будущее.